Странствователь и домосед

    Объехав свет кругом,
Спокойный домосед, перед моим камином
  Сижу и думаю о том,
Как трудно быть своих привычек властелином;
Как трудно век дожить на родине своей
Тому, кто в юности из края в край носился,
Всё видел, всё узнал — и что ж? из-за морей
    Ни лучше, ни умней
  Под кров домашний воротился:
  Поклонник суетным мечтам,
Он осужден искать… чего — не знает сам!
О страннике таком скажу я повесть вам.

Два брата, Филалет и Клит, смиренно жили
В предместии Афин под кровлею одной;
В довольстве?— не скажу, но с бодрою душой
Встречали день и ночь спокойно проводили,
Затем что по трудах всегда приятен сон.
Вдруг умер дядя их, афинский Гарпагон,
И братья-бедняки — о радость!— получили
Не помню сколько мин монеты золотой
Да кучу серебра: сосуды и амфоры
    Отделки мастерской.
Наследственным добром свои насытя взоры,
Такие завели друг с другом разговоры:
«Как думаешь своей казной расположить? —
    Клит спрашивал у брата, —
  А я так дом хочу купить
И в нем тихохонько с женою век прожить
  Под сенью отчего пената.
Землицы уголок не будет лишний нам:
От детства я люблю ходить за виноградом,
    Водиться знаю с стадом
И детям я мой плуг в наследство передам;
А ты как думаешь?» — «О! я с тобой несходен;
  Я пресмыкаться не способен
    В толпе граждан простых,
    И с помощью наследства
  Для дальних замыслов моих,
Благодаря богам, теперь имею средства!»
—«Чего же хочешь ты?» — «Я?.. славен быть хочу».
    — «Но чем?» — «Как чем?— умом, делами,
    И красноречьем, и стихами,
И мало ль чем еще? Я в Мемфис полечу
    Делиться мудростью с жрецами:
Зачем сей создан мир? Кто правит им и как?
Где кончится земля? Где гордый Нил родится?
Зачем под пеленой сокрыт Изиды зрак,
Зачем горящий Феб всё к западу стремится?
    Какое счастье, милый брат!
Я буду в мудрости соперник Пифагора! —
В Афинах обо мне тогда заговорят.
В Афинах?— что сказал!— от Нила до Босфора
Прославится твой брат, твой верный Филалет!
    Какое счастье! десять лет
Я стану есть траву и нем как рыба буду;
Но красноречья дар, конечно, не забуду.
Ты знаешь, я всегда красноречив бывал
    И площадь нашу посещал
        Недаром.
Не стану я моим превозноситься даром,
Как наш Алкивиад, оратор слабых жен,
    Или надутый Демосфен,
Кичася в пурпуре пред царскими послами.
Нет! нет! я каждого полезными речами
На площади градской намерен просвещать.
Ты сам, оставя плуг, придешь меня внимать.
С народом шумные восторги разделяя,
И, слезы радости под мантией скрывая,
Красноречивейшим из греков называть,
Ты обоймешь меня дрожащею рукою,
Когда… поверишь ли? Гликерия сама
    На площади с толпою
Меня провозгласит оракулом ума,
Ума и, может быть, любезности… Конечно,
    Любезностью сердечной
Я буду нравиться и в сорок лет еще.
Тогда афиняне забудут Демосфена
    И Кратеса в плаще,
  И бочку шУта Диогена,
Которую, смотри… он катит мимо нас!»
  — «Прощай же, братец, в добрый час!
Счастливого пути к премудрости желаю, —
    Клит молвил краснобаю. —
Я вижу нам тебя ничем не удержать!»
Вздохнул, пожал плечьми и к городу опять
Пошел — домашний быт и домик снаряжать.
    А Филалет?— К Пирею,
  Чтоб судно тирское застать
И в Мемфис полететь с румяною зарею.
Признаться, он вздохнул, начавши одиссею…
Но кто не пожалел об отческой земле,
  Надолго расставаясь с нею?
    Семь дней на корабле,
        Зевая,
    Проказник наш сидел
    И на море глядел,
От скуки сам с собой вполголос рассуждая:
«Да где ж тритоны все? Где стаи нереид?
Где скрылися они с толпой океанид?
  Я ни одной не вижу в море!»
И не увидел их. Но ветер свежий вскоре
  В Египет странника принес;
Уже он в Мемфисе, в обители чудес;
Уже в святилище премудрости вступает,
Как мумия сидит среди бород седых
    И десять дней зевает
    За поученьем их
  О жертвах каменной Изиде,
Об Аписе-быке иль грозном Озириде,
О псах Анубиса, о чесноке святом,
  Усердно славимом на Ниле,
  О кровожадном крокодиле
    И… о коте большом!..
«Какие глупости! какое заблужденье!
Клянуся ПОллуксом! нет слушать боле сил!» —
Грек молвил, потеряв и важность, и терпенье,
  С скамьи как бешеный вскочил
И псу священному — о, ужас!— наступил
    На божескую лапу…
  Скорее в руки посох, шляпу,
  Скорей из Мемфиса бежать
  От гнева старцев разъяренных,
От крокодилов, псов и луковиц священных,
    И между греков просвещенных
    Любезной мудрости искать.
На первом корабле он полетел в Кротону.
В Кротоне бьет челом смиренно Агатону,
    Мудрейшему из мудрецов,
Жестокому врагу и мяса, и бобов
(Их в гневе Пифагор, его учитель славный,
    Проклятьем страшным поразил,
Затем что у него желудок неисправный
    Бобов и мяса не варил).
«Ты мудрости ко мне, мой сын, пришел учиться? —
    У грека старец вопросил
С усмешкой хитрою.— Итак, прошу садиться
И слушать пенье сфер: ты слышишь?» — «Ничего!»
    — «А видишь ли в девятом мире
    Духов, летающих в эфире?»
      — «И менее того!»
—«Увидишь, попостись ты года три, четыре,
    Да лет с десяток помолчи;
Тогда, мой сын, тогда обнимешь бренным взором
    Все тайной мудрости лучи;
Обнимешь, я тебе клянуся Пифагором…»
      — «Согласен, так и быть!»
Но греку шутка ли и день не говорить?
А десять лет молчать, молчать да всё поститься —
    Зачем? чтоб мудрецом,
С морщинным от поста и мудрости челом,
    В Афины возвратиться?
        О нет!
Чрез сутки возопил голодный Филалет:
    «Юпитер дал мне ум с рассудком
Не для того, чтоб я ходил с пустым желудком;
Я мудрости такой покорнейший слуга;
Прощайте ж навсегда Кротонски берега!»
    Сказал и к Этне путь направил;
За делом! чтоб на ней узнать, зачем и как
      Изношенный башмак
Философ Эмпедокл пред смертью там оставил?
      Узнал — и с вестью сей
      Он в Грецию скорей
С усталой от забот и праздности душою.
    Повсюду гость среди людей,
    Везде за трапезой чужою,
    Наш странник обходил
    Поля, селения и грады,
    Но счастия не находил
    Под небом счастливым Эллады.
Спеша из края в край, он игры посещал,
    Забавы, зрелища, ристанья,
      И даже прорицанья
      Без веры вопрошал;
Но хижину отцов нередко вспоминал,
В ненастье по лесам бродя с своей клюкою,
Как червем, тайною снедаемый тоскою.
      Притом же кошелек
      У грека стал легок;
А ночью, как он шел через Лаконски горы,
      Отбили у него
      И остальное воры.
Счастлив еще, что жизнь не отняли его!
«Но жизнь без денег что?— мученье нестерпимо!» —
      Так думал Филалет,
Тащась полунагой в степи необозримой.
      Три раза солнца свет
      Сменялся мраком ночи,
    Но странника не зрели очи
Ни жила, ни стези: повсюду степь и степь
    Да гор в дали туманной цепь,
Илотов и воров ужасные жилища.
    Что делать в горе! что начать!
      Придется умирать
В пустыне, одному, без помощи, без пищи.
      «Нет, боги, нет! —
Терзая грудь, вопил несчастный Филалет, —
    Я знаю, как покинуть свет!
    Не стану голодом томиться!»
И меж кустов реку завидя вдалеке,
      Он бросился к реке —
        Топиться!
    «Что, что ты делаешь, слепец?» —
Несчастному вскричал скептический мудрец,
      Памфил седобородый,
Который над водой, любуяся природой,
    Один с клюкой тихонько брел
    И, к счастью, странника нашел
    На крае гибельной напасти.
«Топиться хочешь ты? Согласен; но сперва
Поведай мне, твоя спокойна ль голова?
Рассудок ли тебя влечет в реку иль страсти?
Рассудок: но его что нам вещает глас?
    Что жизнь и смерть равны для нас.
    Равны — так незачем топиться.
Дай руку мне, мой сын, и не стыдись учиться
У старца, чем мудрец здесь может быть счастлив».
Кто жить советует — всегда красноречив:
    И наш герой остался жив.
В расселинах скалы, висящей над водою,
В тени приветливой смоковниц и олив,
Построен был шалаш Памфиловой рукою,
      Где старец десять лет
    Провел в молчании глубоком
И в вечность проницал своим орлиным оком,
      Забыв людей и свет.
    Вот там-то ужин иль обед
      Простой, но очень здравый,
      Находит Филалет:
  Орехи, желуди и травы,
Большой сосуд воды — и только. Боже мой!
Как сладостно искать для трапезы такой
    В утехах мудрости приправы!
Итак, в том дива нет, что с путником Памфил
Об атараксии тотчас заговорил.
«Всё призрак!— под конец хозяин заключил: —
      Богатство, честь и власти,
Болезнь и нищета, несчастия и страсти,
    И я, и ты, и целый свет, —
      Всё призрак!» — «Сновиденье!» —
Со вздохом повторял унылый Филалет;
    Но, глядя на сухой обед,
Вскричал: «Я голоден!» — «И это заблужденье,
Всё грубых чувств обман; не сомневайся в том».
Неделю попостясь с брадатым мудрецом,
Наш призрак-Филалет решился из пустыни
      Отправиться в Афины.
Пора, пора блеснуть на площади умом!
Пора с философом расстаться,
Который нас недаром научил,
    Как жить и в жизни сомневаться.
      Услужливый Памфил
Монет с десяток сам бродяге предложил,
Котомкой с желудьми сушеными ссудил
    И в час румяного рассвета
Сам вывел по тропам излучистым Тайгета
    На путь афинский Филалета.
Вот странник наш идет и день и ночь один;
      Проходит Арголиду,
      Коринф и Мегариду;
Вот — Аттика, и вот — дым сладостный Афин,
Керамик с рощами… предместия начало…
Там… воды Иллиса!.. В нем сердце задрожало:
Он грек, то мудрено ль, что родину любил,
Что землю целовал с горячими слезами,
В восторге, вне себя, с деревьями, с домами
        Заговорил!..
Я сам, друзья мои, дань сердца заплатил,
    Когда, волненьями судьбины
В отчизну брошенный из дальных стран чужбины,
Увидел наконец Адмиралтейский шпиц,
Фонтанку, этот дом… и столько милых лиц,
Для сердца моего единственных на свете!
Я сам… Но дело всё теперь о Филалете,
Который, опершись на кафедру, стоит
      И ждет опять денницы
На милой площади аттической столицы.
    Заметьте, милые друзья,
Что греки снаряжать тогда войну хотели,
      С каким царем, не помню я,
Но знаю только то, что риторы гремели,
    Предвестники народных бед.
Так речью их сразить желая, Филалет
Всех раньше на помост погибельный взмостился.
    И вот блеснул Авроры свет,
    А с ним и шум дневной родился.
      Народ зашевелился.
В Афинах, как везде, час утра — час сует.
На площадь побежал ремесленник, поэт,
Поденщик, говорун, с товарами купчина,
      Софист, архонт и Фрина
    С толпой невольниц и сирен,
И бочку прикатил насмешник Диоген;
На площадь всяк идет для дела и без дела;
  Нахлынули,— вся площадь закипела.
Вы помните, бульвар кипел в Париже так
    Народа праздными толпами,
Когда по нем летал с нагайкою козак
Иль северный Амур с колчаном и стрелами.
Так точно весь народ толпился и жужжал
    Перед ораторским амвоном.
Знак подан. Начинай! Рой шумный замолчал.
И ритор возвестил высокопарным тоном,
      Что Аттике война
      Погибельна, вредна;
    Потом велеречиво, ясно
По пальцам доказал, что в мире быть… опасно.
«Что ж делать?» — закричал с досадою народ.
      «Что делать?..— сомневаться.
Сомненье мудрости есть самый зрелый плод.
Я вам советую, граждАне, колебаться —
    И не мириться, и не драться!..»
    Народ всегда нетерпелив.
Сперва наш краснобай услышал легкий ропот,
Шушуканье, а там поближе громкий хохот,
А там… Но он стоит уже ни мертв, ни жив,
    Разинув рот, потупив взгляды,
Мертвее во сто раз, чем мертвецы баллады.
      Еще проходит миг —
«Ну что же? продолжай!» — Оратор всё ни слова:
      От страха — где язык!
Зато какой в толпе поднялся страшный крик!
    Какая туча там готова!
На кафедру летит град яблоков и фиг,
    И камни уж свистят над жертвой…
И жалкий Филалет, избитый, полумертвый,
С ступени на ступень в отчаяньи летит
И падает без чувств под верную защиту
    В объятия отверсты… к Клиту!
Итак, тщеславного спасает бедный Клит,
    Простяк, неграмотный, презренный,
В Афинах дни влачить без славы осужденный!
    Он, он, прижав его к груди,
Нахальных крикунов толкает на пути,
  Одним грозит, у тех пощады просит
И брата своего, как старика Эней,
    К порогу хижины своей
      На раменах доносит.
Как брата в хижине лелеет добрый Клит!
Не сводит глаз с него, с ним сладко говорит
      С простым, но сильным чувством.
Пред дружбой ничего и Гиппократ с искусством!
В три дни страдалец наш оправился и встал,
И брату кинулся на шею со слезами;
      А брат гостей назвал
И жертву воскурил пред отчими богами.
Весь домик в суетах! Жена и рой детей
    Веселых, резвых и пригожих,
    Во всем на мать свою похожих,
На пиршество несут для радостных гостей
Простой, но щедрый дар наследственных полей,
Румяное вино, янтарный мед Гимета, —
И чаша поднялась за здравье Филалета!
«Пей, ешь и веселись, нежданный сердца гость!» —
Все гости заодно с хозяином вскричали.
И что же? Филалет, забыв народа злость,
    Беды, проказы и печали,
За чашей круговой опять заговорил
В восторге о тебе, великолепный Нил!
  А дней через пяток, не боле,
Наскуча видеть всё одно и то же поле,
    Всё те же лица всякий день,
Наш грек,— поверите ль?— как в клетке стосковался.
Он начал по лесам прогуливать уж лень,
    На горы ближние взбирался,
    Бродил всю ночь, весь день шатался;
Потом Афины стал тихонько посещать,
    На милой площади опять
        Зевать,
С софистами о том, об этом толковать;
Потом… проведав он от старых грамотеев,
      Что в мире есть страна,
    Где вечно царствует весна,
За розами побрел — в снега гипербореев.
Напрасно Клит с женой ему кричали вслед
      С домашнего порога:
«Брат, милый, воротись, мы просим, ради бога!
Чего тебе искать в чужбине? новых бед?
Откройся, что тебе в отечестве немило?
Иль дружество тебя, жестокий, огорчило?
Останься, милый брат, останься, Филалет!»
Напрасные слова — чудак не воротился —
      Рукой махнул… и скрылся.

books on zlibrary