Маяковский лирика

Стены в тустепе ломались ...

Стены в тустепе ломались
           на́ три,
на четверть тона ломались,
            на сто́…
Я, стариком,
      на каком-то Монмартре
лезу —
   стотысячный случай —
              на стол.
Давно посетителям осточертело.
Знают заранее
      всё, как по нотам:
буду звать
     (новое дело!)
куда-то идти,
      спасать кого-то.
В извинение пьяной нагрузки
хозяин гостям объясняет:
           — Русский! —
Женщины —
      мяса и тряпок вяза́нки —
смеются,

Товарищи крестьяне, вдумайтесь раз хоть — Зачем крестьянину справлять Пасху?

Если вправду
           был
         Христос чадолюбивый,
если в небе
       был всевидящий бог, —
почему
    вам
          помещики чесали гривы?
Почему давил помещичий сапог?
Или только помещикам
           и пашни
               и лес?
Или блюдет Христос
         лишь помещичий интерес?
Сколько лет
        крестьянин
            крестился истов,
а землю получил
         не от бога,
           а от коммунистов!
Если у Христа

Ни знахарство, ни благодать бога в болезни не подмога

Нашла на деревню
         оспа-зараза.
Вопит деревня.
              Потеряла разум.
Смерть деревню косит и косит.
Сёла
         хотят разобраться в вопросе.
Ванька
    дурак
             сказал сразу:
«Дело ясное —
             оно не без сглазу.
Ты
     вокруг коровы пегой
возьми
    и на ножке одной
           побегай
да громко кричи больного имя.
Заразу —
    как рукой снимет».
Прыгают —
        орут,
         аж волдыри в горле.
А люди

Про Феклу, Акулину, корову и бога

Нежная вещь — корова.
Корову
    не оставишь без пищи и крова.
Что человек —
жить норовит меж ласк
               и нег.
Заботилась о корове Фекла,
ходит вокруг да около.
Но корова —
          чахнет раз от разу.
То ли
         дрянь какая поедена и попита,
то ли
         от других переняла заразу,
то ли промочила в снегу копыта, —
только тает корова,
         свеча словно.
От хворобы
        никакая тварь не застрахована.
Не касается корова
         ни жратвы,

Стихает бас в комариные трельки ...

Стихает бас в комариные трельки.
Подбитые воздухом, стихли тарелки.
Обои,
    стены
      блёкли…
         блёкли…
Тонули в серых тонах офортовых.
Со стенки
     на город разросшийся
              Бёклин
Москвой расставил «Остров мертвых».
Давным-давно.
        Подавно —
теперь.
    И нету проще!
Вон
   в лодке,
      скутан саваном,
недвижный перевозчик.
Не то моря,
      не то поля —
их шорох тишью стерт весь.
А за морями —
        тополя

Вандервельде

Воскуря фимиам,
         восторг воскрыля́,
не закрывая
        отверзтого
             в хвальбе рта, —
славьте
    социалиста
         его величества, короля
Альберта!
Смотрите ж!
          Какого черта лешего!
Какой
          роскошнейший
         открывается вид нам!
Видите,
    видите его,
         светлейшего?
Видите?
    Не видно!
         Не видно?
Это оттого,
        что Вандервельде
            для глаза тяжел.
Окраска
    глаза́

До чего ж ...

До чего ж
на меня похож!
Ужас.
   Но надо ж!
        Дернулся к луже.
Залитую курточку стягивать стал.
Ну что ж, товарищ!
        Тому еще хуже —
семь лет он вот в это же смотрит с моста.
Напялил еле —
      другого калибра.
Никак не намылишься —
           зубы стучат.
Шерстищу с лапищ и с мордищи выбрил.
Гляделся в льдину…
         бритвой луча…
Почти,
    почти такой же самый.
Бегу.
   Мозги шевелят адресами.
Во-первых,
     на Пресню,

Пилсудский

Чьи уши —
       не ваши ли? —
не слышали
        о грозном
         фельдмаршале?!
Склонитесь,
        забудьте
         суеты
              и су́етцы!
Поджилки
    не трясутся у кого!
Мною
          рисуется
портрет Пилсудского.

Страницы