Стихи в школу

Своенравное прозванье ...

Своенравное прозванье
Дал я милой в ласку ей:
Безотчётное созданье
Детской нежности моей;
Чуждо явного значенья,
Для меня оно символ
Чувств, которых выраженья
В языках я не нашел.
Вспыхнув полною любовью
И любви посвящено,
Не хочу, чтоб суесловью
Было ведомо оно.
Что в нём свету? Но сомненье
Если дух ей возмутит,
О, его в одно мгновенье
Это имя победит.
Но в том мире, за могилой,
Где нет образов, где нет
Для узнанья, друг мой милой,
Здешних чувственных примет,

Твой домик

И.Д.

Твой домик затерян в уснувшем лесу,
  Где речки капризны извивы.
Утрами ты любишь смотреть на росу—
  На слезы тоскующей ивы.

Мой угол — где улицы, ругань и шум.
  Оградой от них подоконник,
Где роза улыбкой чарует мой ум.
  —Ты — ивы, я — розы поклонник.

К Воейкову («О Воейков! Видно, нам...»)

О Воейков! Видно, нам
  Помышлять об исправленье!
Если должно верить снам,
  Скоро Пиндо-преставленье,
Скоро должно наступить!
  Скоро, предлетящим громом,
Аполлон придет судить
  По стихам, а не по томам!

Нам известно с древних лет,
  Сны, чудовищей явленья
Грозно-пламенных комет
  Предвещали измененья
В муравейнике земном!
  И всегда бывали правы
Сны в пророчестве своем.
  В мире Феба те ж уставы!

На границе между перимской и феотирской церковью

1

Редеет с востока неверная тень…
Улыбкой цветет наплывающий день…
А там, над зарею, высоко, высоко
Денницы стоит лучезарное око.
И светит на фоне небес голубом,
Сверкая серебряно-белым лучом…

2

Безумный волк

Еще не ломаются своды
Вечнозеленого дома.
Мы сидим еще не в клетке,
Чтоб чужие есть объедки.
Мы живем под вольным дубом,
Наслаждаясь знаньем грубым.
Мы простую воду пьем,
Хвалим солнце и поем.
Волк, какое у тебя занятие?

Так! Он спасен! Иначе быть не может!..

Так! Он спасен — иначе быть не может!
И чувство радости по Руси разлилось…
Но посреди молитв, средь благодарных слез,
Мысль неотступная невольно сердце гложет:
Все этим выстрелом, все в нас оскорблено!
И оскорблению как будто нет исхода:
Легло, увы! легло позорное пятно
На всю историю Российского народа!

Может ...

Может,
    может быть,
         когда-нибудь
      дорожкой зоологических аллей
и она —
    она зверей любила —
            тоже ступит в сад,
улыбаясь,
     вот такая,
         как на карточке в столе.
Она красивая —
        ее, наверно, воскресят.
Ваш
   тридцатый век
         обгонит стаи
сердце раздиравших мелочей.
Нынче недолюбленное
           наверстаем
звездностью бесчисленных ночей.
Воскреси
     хотя б за то,
         что я
           поэтом

Лев и волк

  Лев убирал за завтраком ягнёнка;
     А собачонка,
   Вертясь вкруг царского стола,
У Льва из-под когтей кусочек урвала;
И Царь зверей то снес, не огорчась ни мало:
Она глупа еще и молода была.
  Увидя то, на мысли Волку вспало,
   Что Лев, конечно, не силен,
     Коль так смирен:
И лапу протянул к ягнёнку также он.
    Ан вышло с Волком худо:
   Он сам ко Льву попал на блюдо.
Лев растерзал его, примолвя так: «Дружок,
   Напрасно, смо́тря на собачку,
Ты вздумал, что тебе я также дам потачку:

Бегство («Ноет грудь в тоске неясной...»)

Ноет грудь в тоске неясной.
Путь далек, далек.
Я приду с зарею красной
В тихий уголок.

Девкам в платьицах узорных
Песнь сыграю я.
Вот на соснах — соснах черных —
Пляшет тень моя.

Как ты бьешься, как ты стонешь —
Вижу, слышу я.
Скоро, друг сердечный, сгонишь
Стаю воронья.

Веют ветры Никнут травки.
Петухи кричат.
Через лес, через канавки —
Прямо на закат.

Ей, быстрей! И в душном дыме
Вижу — городок.
Переулками кривыми
Прямо в кабачок.

Не с серебром пришла...

Не с серебром пришла,
Не с янтарем пришла, —
Я не царем пришла,
Я пастухом пришла.

Вот воздух гор моих,
Вот острый взор моих
Двух глаз — и красный пых
Костров и зорь моих.

Где ладан-воск — тот-мех?
Не оберусь прорех!
Хошь и нищее всех —
Зато первее всех!

За верблюдóм верблюд
Гляди: на холм-твой-крут,
Гляди: цари идут,
Гляди: лари несут.

О — поз — дали!

Страницы