Лучшие стихи Маяковского

Трус

В меру
   и черны́ и русы,
пряча взгляды,
      пряча вкусы,
боком,
   тенью,
      в стороне, —
пресмыкаются тру́сы
в славной
     смелыми
            стране.
Каждый зав
        для труса —
           туз.
Даже
     от его родни
опускает глазки трус
и уходит
      в воротник.
Влип
     в бумажки
         парой глаз,
ног
  поджаты циркуля:
«Схорониться б
         за приказ…
Спрятаться б
         за циркуляр…»

Было — есть

Все хочу обнять,
        да не хватит пыла, —
куда
  ни вздумаешь
        глазом повесть,
везде вспоминаешь
           то, что было,
и то,
     что есть.
От издевки
     от царёвой
глаз
  России
     был зарёван.
Мы
  прогнали государя,
по шеям
    слегка
       ударя.
И идет по свету,
       и гудит по свету,
что есть
    страна,
       а начальствов нету.
Что народ
     трудовой
           на земле
            на этой

Подводный комсомолец

Готовь,
   рабочий молодой,
себя к военной встрече.
И на воде
        и под водой —
зажми
      буржуя
      крепче.
Для нас
   прикрыт
          банкирский шкаф —
и рубль
   не подзаймёте.
Сидят
  на золотых мешках
Антантовские тети.
Пугая
  вражьи корабли,
гудком
   разиньте глотку,
на комсомольские рубли
мы
 выстроим подлодку.
Гони буржуй
     на рыбий пир —
у океана в яме.
Корабль
   буржуевый
          топи

Театры

Рассказ о взлезших на подмосток
аршинной буквою графишь,
и зазывают в вечер с досок
зрачки малеванных афиш.

Автомобиль подкрасил губы
у блеклой женщины Карьера,
а с прилетавших рвали шубы
два огневые фокстерьера.

И лишь светящаяся груша
о тень сломала копья драки,
на ветке лож с цветами плюша
повисли тягостные фраки.

Несколько слов обо мне самом

Я люблю смотреть, как умирают дети.
Вы прибоя смеха мглистый вал заметили
за тоски хоботом?
А я —
в читальне улиц —
так часто перелистывал гро̀ба том.
Полночь
промокшими пальцами щупала
меня
и забитый забор,
и с каплями ливня на лысине купола
скакал сумасшедший собор.
Я вижу, Христос из иконы бежал,
хитона оветренный край
целовала, плача, слякоть.
Кричу кирпичу,
слов исступленных вонзаю кинжал
в неба распухшего мякоть:
«Солнце!
Отец мой!
Сжалься хоть ты и не мучай!

Товарищи! Разрешите мне поделиться впечатлениями о Париже и о Моне

Я занимаюсь художеством.
Оно —
подданное Моно́.
Я не ною:
под Моною, так под Моною.

Чуть с Виндавского вышел —
поборол усталость и лень я.
Бегу в Моно.
«Подпишите афиши!
Рад Москве излить впечатления».

Латвийских поездов тише
по лону Моно поплыли афиши.
Стою.
Позевываю зевотой сладкой.
Совсем как в Эйдкунене в ожидании пересадки.

Хочу воровать

Я в «Рабочей»,
      я в «Газете»
меж культурнейших даров
прочитал
       с восторгом
         эти
биографии воров.
Расковав
       лиризма воды,
ударяясь в пафос краж,
здесь
     мусолятся приводы
и судимости
        и стаж…
Ну и романтика!
Хитры
   и ловки́,
деньгу прикарманьте-ка
и марш
   в Соловки.
А потом:
      побег…
         тайга…
Соблазнен.
     Ворую!
        Точка.
«Славное мо-о-о-ре,
Священ-н-ный Байкал,

Кемп «Нит гедайге»

Запретить совсем бы
         ночи-негодяйке
выпускать
     из пасти
         столько звездных жал.
Я лежу, —
     палатка
         в Кемпе «Нит гедайге».
Не по мне все это.
        Не к чему…
             и жаль…
Взвоют
    и замрут сирены над Гудзо́ном,
будто бы решают:
        выть или не выть?
Лучше бы не выли.
         Пассажирам сонным
надо просыпаться,
        думать,
            есть,
              любить…
Прямо
   перед мордой

Нагрузка по макушку

Комсомолец
        Петр Кукушкин
прет
    в работе
      на рожон, —
он от пяток
       до макушки
в сто нагрузок нагружен.
Пообедав,
    бодрой рысью
Петя
    мчит
    на культкомиссию.
После
      Петю видели
у радиолюбителей.
Не прошел
    мимо
и Осоавиахима.
С химии
      в один прыжок
прыгнул
      в шахматный кружок.
Играть с Кукушкиным —
          нельзя:
он
    путал
   пешку и ферзя. —
(Малюсенький затор!)

Страницы