Стихи про народ

Император

Помню —
    то ли пасха,
то ли —
      рождество:
вымыто
   и насухо
расчищено торжество.
По Тверской
        шпалерами
              стоят рядовые,
перед рядовыми —
          пристава.
Приставов
    глазами
          едят городовые:
—Ваше благородие,
         арестовать? —
Крутит
   полицмейстер
            за уши ус.
Пристав козыряет:
          — Слушаюсь! —
И вижу —
    катится ландо,
и в этой вот ланде
сидит

Ты помнишь ли, как мы с тобою...

Ты помнишь ли, как мы с тобою
Прощались позднею порою?
Вечерний выстрел загремел,
И мы с волнением внимали…
Тогда лучи уж догорали,
И на море туман густел;
Удар с усилием промчался
И вдруг за бездною скончался.

Окончив труд дневных работ,
Я часто о тебе мечтаю,
Бродя вблизи пустынных вод,
Вечерним выстрелам внимаю.
И между тем, как чередой
Глушит волнами их седыми,
Я плачу, я томим тоской,
Я умереть желаю с ними…

Заграничная штучка

Париж,
   как сковородку желток,
заливал
   электрический ток.
Хоть в гости,
     хоть на дом —
женщины
    тучею.
Время —
   что надо —
распроститучье.
Но с этих ли
     утех
французу
    распалиться?
Прожили, мол,
      всех,
кроме
     полиции.
Парижанин
    глух.
Но все
   мусьи
подмигивают
      на углу
бульвар де Капюси́н.
Себя
 стеля
идущим
   дорогою,
на двух
   костылях
стоит

Вот для чего мужику самолет

Город —
       летает.
          Ушел в поднебесье.
Прет.
   Сквозь тучи.
         А рядом
            в деревне —
меряет,
   месит
      проселки да веси
лаптем,
   возком
      по привычке древней.
Голову поднял
      и видит
            мужик —
там
      самолет
      разрезает небо.
Хмур мужичонко.
         Дернул гужи.
—Не для ча
      нам
         подобная не́быль.
Хватит
   и тверди
         на нашинский век.
Чай,

Потом ...

Потом,
    извертясь вопросительным знаком,
хозяин полглаза просунул:
            — Однако!
Маяковский!
      Хорош медведь! —
Пошел хозяин любезностями медоветь:
—Пожалуйста!
         Прошу-с.
           Ничего —
               я боком.
Нечаянная радость-с, как сказано у Блока.
Жена — Фекла Двидна.
Дочка,
точь-в-точь
     в меня, видно —
семнадцать с половиной годочков.
А это…
    Вы, кажется, знакомы?! —
Со страха к мышам ушедшие в норы,

Подводный город

Птицы плавают над морем.
Славен город Посейдон!
Мы машиной воду роем.
Славен город Посейдон!
На трубе Чималыгопока
Мы играем в окна мира:
Под волнами спит глубоко
Башен стройная порфира.
В страшном блеске орихалка
Город солнца и числа
Спит, и буря, как весталка,—
Буря волны принесла.

Море! Море! Морда гроба!
Вечной гибели закон!
Где легла твоя утроба,
Умер город Посейдон.
Чуден вид его и страшен:
Рыбой съедены до пят,
Из больших окошек башен
Люди длинные глядят.

Дом Герцена

Расклокотался в колокол Герцен,
чуть
 языком
       не отбил бочок…
И дозвонился!
      Скрипнули дверцы,
все повалили
      в его кабачок.
Обыватель любопытен —
все узнать бы о пиите!
Увидать
   в питье,
          в едении
автора произведения.
Не удержишь на веревке!
Люди лезут…
      Валят валом.
Здесь
     свои командировки
пропивать провинциалам.
С «шимми»,
       с «фоксами» знакомясь,
мечут искры из очков
на чудовищную помесь —

Каждый сам себе ВЦИК

Тверд
     пролетарский суд.
Он
 не похож на вату.
Бывает —
    и головы не снесут
те,
 которые виноваты.
Это
 ясно для любого,
кроме…
   города Тамбова.
Дядя
    есть
        в губисполкоме.
Перед дядей
        шапку ломят.
Он,
 наверное, брюнет —
у брюнетов
    жуткий взор.
Раз —
     мигнет —
         суда и нет!
Фокусник-гипнотизер.
Некто
     сел «за белизну».
Некто
     с дядею знаком.
Дядя

«Массам непонятно»

Между писателем
        и читателем
              стоят посредники,
и вкус
   у посредника
         самый средненький.
Этаких
   средненьких
         из посреднической рати
тыща
     и в критиках
        и в редакторате.
Куда бы
    мысль твоя
         ни скакала,
этот
  все
    озирает сонно:
—Я
  человек
      другого закала.
Помню, как сейчас,
           в стихах
            у Надсо̀на…
Рабочий
    не любит

Страницы