Владимир Владимирович Маяковский

1-е мая («Мы! Коллектив! Человечество! Масса!..»)

Мы!
       Коллектив!
              Человечество!
                Масса!
Довольно маяться.
         Маем размайся!
В улицы!
    К ноге нога!
Всякий лед
        под нами
         ломайся!
Тайте
         все снега!
1 мая
            пусть
         каждый шаг,
в булыжник ударенный,
каждое радио,
            Парижам отданное,
каждая песня,
            каждый стих —
трубит
            международный
марш солидарности.
1 мая .

Пролетарий, в зародыше задуши войну!

—Мистер министр?
         How do you do?
Ультиматум истек.
         Уступки?
            Не иду.
Фирме Морган
         должен Крупп
ровно
   три миллиарда
         и руп.
Обложить облака!
         Начать бои!
Будет добыча —
           вам пай.
Люди — ваши,
         расходы —
            мои.
Good bye!

Барышня и Вульворт

Бродвей сдурел.
       Бегня и гу́лево.
Дома́
  с небес обрываются
           и висят.
Но даже меж ними
           заметишь Ву́льворт.
Корсетная коробка
        этажей под шестьдесят.
Сверху
   разведывают
         звезд взводы,
в средних
     тайпистки
         стрекочут бешено.
А в самом нижнем —
          «Дрогс со́да,
грет энд фе́ймус ко́мпани-нѐйшенал».
А в окошке мисс
          семнадцати лет
сидит для рекламы
        и точит ножи.
Ржавые лезвия

Корона и кепка

Царя вспоминаю —
         и меркнут слова.
Дух займет,
     и если просто «главный».
А царь —
     не просто
         всему глава,
а даже —
     двуглавный.
Он сидел
    в коронном ореоле,
царь людей и птиц…
         — вот это чин! —
и как полагается
        в орлиной роли,
клюв и коготь
      на живье точил.
Точит
   да косит глаза грозны́!
Повелитель
     жизни и казны.
И свистели
     в каждом
         онемевшем месте
плетищи

Десятилетняя песня

Дрянь адмиральская,
пан
  и барон
шли
  от шестнадцати
разных сторон.
Пушка —
       французская,
а́нглийский танк.
Белым
   папаша
Антантовый стан.
Билась
   Советская
наша страна,
дни
  грохотали
разрывом гранат.
Не для разбоя
битва зовет —
мы
  защищаем
поля
     и завод.
Шли деревенские,
лезли из шахт,
дрались
   голодные,
в рвани
   и вшах.
Серые шлемы
с красной звездой
белой ораве

Проверь, товарищ, правильность факта — так или не так это

Вот
что пишут рабкоры
        про Севкавгоссахзавод
—Экономия «Большевик».
           Да впрямь — большевик ли?
Большевизма
     не видно,
         хоть глаз выколи.
Зав
 Караченцев
откалывает коленца:
из комнаты Шахова,
в ярости зловещей,
зав
 аховый
вышвыривает вещи,
со всем
   авторитетом веским
с окон
  срывает занавески
и гордо говорит,
       занавески выдрав:
—Этот Шахов —
       контра и гидра!
А Логунов —
     предрабочком —

Адище города

Адище города окна разбили
на крохотные, сосущие светами адки́.
Рыжие дьяволы, вздымались автомобили,
над самым ухом взрывая гудки.

А там, под вывеской, где сельди из Керчи —
сбитый старикашка шарил очки
и заплакал, когда в вечереющем смерче
трамвай с разбега взметнул зрачки.

В дырах небоскребов, где горела руда
и железо поездов громоздило лаз —
крикнул аэроплан и упал туда,
где у раненого солнца вытекал глаз

О «фиасках», «апогеях» и других неведомых вещах

На съезде печати
у товарища Калинина
великолепнейшая мысль в речь вклинена:
«Газетчики,
думайте о форме!»
До сих пор мы
не подумали об усовершенствовании статейной формы.

Товарищи газетчики,
СССР оглазейте, —
как понимается описываемое в газете.

Страницы