Кто яму для других копать трудился, Тот сам в нее упал-гласит писанье так. Ты это оправдал, бостонный мой чудак, Топил людей — и утопился.
Глядеть надо в оба — твердят нам всегда. Все так, но одно только здесь учти: Глядеть надо в оба, туда и сюда, А дальше — где лучше, туда и иди.
На воздушном океане Без руля и без ветрил — Тихо плавают в тумане Хоры стройные светил.
Скатившись с горной высоты, Лежал на прахе дуб, перунами разбитый; А с ним и гибкий плющ, кругом его обвитый… О Дружба, это ты!
Ах, улыбнись, ах, улыбнись вослед, взмахни рукой, недалеко, за цинковой рекой. Ах, улыбнись в оставленных домах, я различу на улицах твой взмах.
Дни настают борьбы и торжества, Достигнет Русь завещанных границ, И будет старая Москва Новейшею из трех ее столиц.
Все, что сберечь мне удалось, Надежды, веры и любви, В одну молитву все слилось: Переживи — переживи!
Опускаясь на поленьи длинный вечер коротая говорила в отдоленьи: умер дядя. Я стродаю.
Делись со мною тем, что знаешь, И благодарен буду я. Но ты мне душу предлагаешь: На кой мне чорт душа твоя!..
Не странен ли судеб устав! Певцы Петра — несчастья жертвы: Наш Пиндар кончил жизнь, поэмы не скончав, Другие живы все, но их поэмы мертвы!
