Владимир Владимирович Маяковский

Вместо оды

Мне б хотелось
         вас
           воспеть
            во вдохновенной оде,
только ода
     что-то не выходит.
Скольким идеалам
смерть на кухне
         и под одеялом!
Моя знакомая —
        женщина как женщина,
оглохшая
    от примусов пыхтения
              и ухания,
баба советская,
      в загсе ве́нчанная,
самая передовая
        на общей кухне.
Хранит она
     в складах лучших дат
замужество
     с парнем среднего ростца;
еще не партиец,

Тамара и Демон

От этого Терека
          в поэтах
            истерика.
Я Терек не видел.
         Большая потерийка.
Из омнибуса
      вразвалку
сошел,
   поплевывал
         в Терек с берега,
совал ему
        в пену
          палку.
Чего же хорошего?
         Полный развал!
Шумит,
   как Есенин в участке.
Как будто бы
      Терек
         сорганизовал,
проездом в Боржом,
         Луначарский.
Хочу отвернуть
          заносчивый нос
и чувствую:

Париж

Обшаркан мильоном ног.
Исшелестен тыщей шин.
Я борозжу Париж —
до жути одинок,
до жути ни лица,
до жути ни души.
Вокруг меня —
авто фантастят танец,
вокруг меня —
из зверорыбьих морд —
еще с Людовиков
свистит вода, фонтанясь.
Я выхожу
на Place de la Concorde.
Я жду,
пока,
подняв резную главку,
домовьей слежкою ума́яна,
ко мне,
к большевику,
на явку
выходит Эйфелева из тумана.
—Т-ш-ш-ш,
башня,
тише шлепайте! —
увидят! —

А все-таки

Улица провалилась, как нос сифилитика.
Река — сладострастье, растекшееся в слюни.
Отбросив белье до последнего листика,
сады похабно развалились в июне.

Я вышел на площадь,
выжженный квартал
надел на голову, как рыжий парик.
Людям страшно — у меня изо рта
шевелит ногами непрожеванный крик.

Но меня не осудят, но меня не облают,
как пророку, цветами устелят мне след.
Все эти, провалившиеся носами, знают:
я — ваш поэт.

Детский театр из собственной квартирки — вышибают товарищи сатирики

Было

У «Театра
    сатиры»
не было квартиры.
Сатириков этих —
приютили дети.
Приходили тёти,
толще —
      не найдете.
Приходили дяди
смеха ради.
Дяди
    разных лет
покупали билет
смотреть
       на сцену
за хорошую цену.
Пирожное жрут,
смотрят,
      ржут.

Есть

Строго воспрещается

Погода такая,
      что маю впору.
Май —
    ерунда.
       Настоящее лето.
Радуешься всему:
        носильщику,
             контролеру
билетов.
Руку
   само
     подымает перо,
и сердце
    вскипает
        песенным даром.
В рай
   готов
     расписать перрон
Краснодара.
Тут бы
    запеть
       соловью-трелёру.
Настроение —
       китайская чайница!
И вдруг
    на стене:
        — Задавать вопросы

Издевательство летчика

Тесно у вас,
         грязно у вас.
У вас
         душно.
Чего ж
    в этом грязном,
            в тесном увяз?
В новый мир!
           Завоюй воздушный.
По норме
    аршинной
         ютитесь но́рами.
У мертвых —
            и то
         помещение блёстче.
А воздуху
    кто установит нормы?
Бери
         хоть стоаршинную площадь.
Мажешься,
       са́лишься
         в земле пропылённой,
с глоткой
    будто пылью пропилен.
А здесь,

Стихи о советском паспорте

Я волком бы
         выгрыз
         бюрократизм.
К мандатам
    почтения нету.
К любым
       чертям с матерями
            катись
любая бумажка.
         Но эту…
По длинному фронту
         купе
          и кают
чиновник
    учтивый
          движется.
Сдают паспорта,
       и я
         сдаю
мою
 пурпурную книжицу.
К одним паспортам —
             улыбка у рта.
К другим —
       отношение плевое.
С почтеньем

Сердитый дядя

В газету
    заметка
        сдана рабкором
под заглавием
      «Не в лошадь корм».
Пишет:
   «Завхоз,
      сочтя за лучшее,
пишущую машинку
           в учреждении про́пил…
Подобные случаи
нетерпимы
     даже
        в буржуазной Европе».
Прочли
   и дали место заметке.
Мало ль
   бывает
      случаев этаких?
А наутро
уже
  опровержение
        листах на полуторах.
«Как
  смеют
     разные враки
описывать

Страницы