Лучшие стихи Маяковского

Рождественские пожелания и подарки

Лучше
   мысль о елках
         навсегда оставь.
Елки пусть растут
        за линией застав.
Купишь елку,
      так и то
          нету, которая красива,
а оставшуюся
      после вычески лесных массивов.
Что за радость?
Гадость!
Почему я с елками пристал?
Мой ответ
     недолог:
нечего
   из-за сомнительного рождества Христа
миллионы истреблять
          рожденных елок.
Формулирую, все вопросы разбив
(отцепись, сомненья клещ!):
Христос — миф,
а елка —

Мне бы, братцы...

«Мне бы, братцы,
к Сахаре подобраться», покряхтыванием и покачиванием всего корпуса и голосом он передавал впечатление неуклюжей громады. К концу он снова замедлял и чеканил, усиляя голос:

По шири,

по делу,

по крови,

по духу —

моей революции… (и, резко обрывая последнюю строку, поднимал вверх руки)

…старший брат».

Бумажные ужасы

Если б
   в пальцах
        держал
           земли бразды я,
я бы
  землю остановил на минуту:
                 — Внемли!
Слышишь,
     перья скрипят
           механические и простые,
как будто
     зубы скрипят у земли? —
Человечья гордость,
            смирись и улягся!
Человеки эти —
        на кой они лях!
Человек
   постепенно
         становится кляксой
на огромных
     важных
         бумажных полях.
По каморкам
      ютятся

Екатеринбург — Свердловск

Из снегового,
      слепящего лоска,
из перепутанных
        сучьев
           и хвои —
встает
   внезапно
          домами Свердловска
новый город:
      работник и воин.
Под Екатеринбургом
         рыли каратики,
вгрызались
     в мерзлые
         породы и ру́ды —
чтоб на грудях
      коронованной Катьки
переливались
      изумруды.
У штолен
     в боках
корпели,
      пока —
Октябрь
   из шахт
          на улицы ринул,
и…

Мрачное о юмористах

Где вы,
   бодрые задиры?
Крыть бы розгой!
       Взять в слезу бы!
До чего же
    наш сатирик
измельчал
    и обеззубел!
Для подхода
        для такого
мало,
    што ли,
        жизнь дрянна?
Для такого
    Салтыкова —
Салтыкова-Щедрина?
Заголовком
    жирно-алым
мозжечок
    прикрывши
         тощий,
ходят
    тихо
        по журналам
дореформенные тещи.
Саранчой
    улыбки выев,
ходят
     нэпманам на страх

Тамара и Демон

От этого Терека
          в поэтах
            истерика.
Я Терек не видел.
         Большая потерийка.
Из омнибуса
      вразвалку
сошел,
   поплевывал
         в Терек с берега,
совал ему
        в пену
          палку.
Чего же хорошего?
         Полный развал!
Шумит,
   как Есенин в участке.
Как будто бы
      Терек
         сорганизовал,
проездом в Боржом,
         Луначарский.
Хочу отвернуть
          заносчивый нос
и чувствую:

Кандидат из партии

Сколько их?
       Числа им нету.
Пяля блузы,
       пяля френчи,
завели по кабинету
и несут
   повинность эту
сквозь заученные речи.
Весь
 в партийных причиндалах,
ноздри вздернул —
        крыши выше…
Есть бумажки —
       прочитал их,
нет бумажек —
      сам напишет.
Все
 у этаких
       в порядке,
не язык,
   а маслобой…
Служит
   и играет в прятки
с партией,
    с самим собой.
С классом связь?
       Какой уж класс там!

От сна ...

От сна
    чуть видно —
         точка глаз
иголит щеки жаркие.
Ленясь, кухарка поднялась,
идет,
   кряхтя и харкая.
Моченым яблоком она.
Морщинят мысли лоб ее.
—Кого?
    Владим Владимыч?!
            А! —
Пошла, туфлёю шлепая.
Идет.
   Отмеряет шаги секундантом.
Шаги отдаляются…
        Слышатся еле…
Весь мир остальной отодвинут куда-то,
лишь трубкой в меня неизвестное целит.

Страницы